Моя семья и война

Когда началась война, мой дедушка по материнской линии, кадровый военный, в первые дни отправился на фронт. Бабушка с тремя детьми – моей мамой пятнадцати лет, дядей (ему было шесть лет) и трехлетней тетей находились под Таллинном на даче. И начался их полугодовой путь эвакуированных – через родной Ленинград, который они покинули буквально в последнем эшелоне, через Поволжье в район Анжеро-Судженска (Сибирь), где в рабочем поселке жила бабушкина сестра.

Моя пятнадцатилетняя мама отвечала за «добычу» продуктов на станциях-остановках, дважды отставала от эшелонов, но чудом догоняла родных. Бабушка с младшими детьми находилась в поезде. О дедушке долгое время не было никаких вестей – он попал в окружение. В промежуточном пункте эвакуации – Камышине – оказались на постое у ярых антисоветчиков, которые «обещали» выдать всю семью немцам. Продолжить путь можно было лишь по Волге, но пароходы стояли на рейде, и попасть на них было практически невозможно. Помог моим родным местный подросток, который на лодке ночью буквально «пришвартовал» моих близких к борту судна, и они поднялись по трапу на палубу.

Поздней осенью мои близкие прибыли на маленькую сибирскую станцию, где жили родственники бабушки. Выглядели они так, что встречавшие их не узнали.

Началась зима. На всю семью, которая переехала в городок, где работала школа, были одни валенки - носили по очереди. Одежда, в которой эвакуировалась, была по последней моде (все-таки год жили в Европе – Таллинне, а бабушка была великой модницей), но категорически не соответствовала сибирским морозам. Конечно, было очень голодно. Бабушка с моей мамой-подростком отправились в деревню за продуктами и попали в ужасную пургу. Их нашла супружеская пара, жившая недалеко от дороги. Эти замечательные люди в такую непогоду отправлялась на поиски заблудившихся. Мама рассказывала, что вся сторожка была забита людьми, сбившимися с занесенной снегом дороги.

Бабушка была замечательным человеком – несмотря на драматизм ситуации (о дедушке еще не было вестей) – говорила маме: « Есть нечего, сделай красивую прическу и иди танцуй!» В городе было артиллерийское училище, где раз в неделю были танцы. Очень трогательно, что когда я была уже студенткой, мою маму нашел ее поклонник – курсант.

И в то тяжелое время, и всю жизнь бабушка умела как-то оригинально видеть мир, создавать уют, очень вкусно готовить буквально из ничего, воспитывать детей и внуков, тонко понимая детскую душу , ухитрялась еще и помогать каким-то людям, часто нам неизвестным.

Наконец, пришли вести и аттестат от дедушки (он закончил службу в звании полковника с пятью орденами). Он был очень скромным человеком,  крайне дисциплинированным, справедливым и ответственным. Однополчане, бывшие с ним в окружении и на фронте, считали его образцом. Его слабостью были дети и, конечно, внуки. Мы знали, что он ни в чем не может нам отказать и буквально вили из него веревки. Я не представляю его праздным, демонстрирующим дурное настроение, болтающим какую-нибудь ерунду.

В конце войны дедушка был направлен во Владивосток, где познакомились мои родители.

Мой отец, Преображенский Алексей Алексеевич, в будущем профессор ЛЭТИ, закончил наш университет летом 1941 года. Он учился в особой группе, где были собраны все отличники курса (папа был «вечным» отличником!). Сразу после начала войны эти выпускники были направлены в Военно-воздушную академию. Отец был главным инженером авиационного истребительного полка, который в конечном итоге дислоцировался на Дальнем Востоке и затем принял участие в военных действиях против милитаристской Японии. Одно из ярчайших воспоминаний папы – сверху была видна сплошная стена огня на японском острове – жители подожгли гаолян (тростник). Еще одно воспоминание, которое поразило его и друзей-летчиков – старик-японец, который вслух читал малышам книгу о победе японцев над русскими в войне 1905 года.

Всю войну мой отец ничего не знал о судьбе родителей, живших в Мурманске, который был буквально снесен с лица земли бомбардировками. Его семья жила в подвале, причем дедушка, преподаватель математики, ежедневно шел на работу в пединститут, педучилище и школу. Он был старейшим депутатом города и открывал все заседания горсовета.

Перед самым началом войны с Японией состоялось романтическое знакомство моих родителей в парке, где мой папа (он был на девять лет старше мамы) назначил свидание одной молодой вдове. Восемнадцатилетняя мама влюбилась с первого взгляда в роскошного летчика-капитана, и познакомилась с ним, подослав младшего брата «оригинально» узнать, который час. Папа на свидание не явился, их полк был срочно передислоцирован, и встретились они только через месяц совершенно случайно. В свидетельстве о браке значится место регистрации – город Тайохара (Южно-Сахалинск). Почти год после свадьбы мои родители жили на Сахалине, затем всю жизнь перебрасывались несколькими японскими фразами; я храню несколько семейных реликвий того времени – кимоно, самурайскую трубку, курильницу… Летчики получали хорошие пайки, и моя мама подкармливала местных детей, за что ее любили родители-японцы.

Война закончилась, папа демобилизовался, и через всю страну мои близкие вернулись в родной Ленинград. Наше жилье было занято, семья в составе восьми человек жила сначала в одной комнате на Петроградской стороне (я иногда прохожу мимо окон этой комнаты на первом этаже на улице Проф. Попова), затем ситуация изменилась к лучшему – удалось вернуться в старую квартиру на Кирочной (правда, без стекол в окнах).

Судьба хранила наш «ближний круг», все остались живы, но дальние родственники тяжело пострадали: это был и фашистский плен, и смерть от голода в блокаду, и эвакуация по Дороге жизни, и потеря четырехлетнего мальчика, которого безуспешно искали мои дедушка и бабушка в течение двадцати лет.

 

Преображенская О.А.,
доцент кафедры Иностранных языков